Штилеборец-судовой вентилятор
Сказка о Штилеборецу-судовом вентиляторе
Морской или судовой вентилятор — это уже совершенно другая линия рода, морские волки вентиляторного семейства. Их стихия — солёные брызги, качка, шторма и тесные трюмы. Их имена должны пахнуть смолой, йодом, железом и ветром дальних странствий.
Пять братьев.
1. Бриз-Маринович (или просто Бриз)
Почему: «Бриз» — это морской ветерок, но на корабле он превращается в сурового работягу. «Маринович» (от «марина» — морской). Капитан говаривал: «Бриз-Маринович, продуй трюм!» Или ласково: «Старина Бриз».
2. Шквалтурбин (или просто Шквал)
Почему: Он создаёт не просто поток, а шквал в узких коридорах корабля. «Турбин» отсылает к его мощи и судовой родне (турбинам).
3. Ветродул Морской (Ветродул)
Почему: Прямое, честное и крепкое имя, как морской узел. Он — дующий ветер, но не с неба, а из железа. Просто, ясно и без романтики.
4. Палубник (или Трюмник)
Почему: По месту службы. Он либо работает на палубе (вентилируя надстройки), либо в трюме, борясь с запахами топлива, рыбы или груза.
5. Штилеборец
Почему: Самый поэтичный. В море самый страшный враг для экипажа в замкнутом пространстве — не шторм, а штиль. Духота, застой. Штилеборец — это тот, кто сражается с этим застоем, принося живительный воздух в каюты и отсеки даже в полный штиль. Он — воин против удушья.
Продолжаем сагу:
Это не просто родственник. Это двоюродный брат Дымоеда, ушедший в море на заработки. Его зовут Штилеборец. Он служит на огромном ржавом сухогрузе «Капитан Немо (второй)».
Его облик: Он прикручен болтами к переборке в машинном отделении или в коридоре. Его корпус покрыт стойкой морской краской, которая всё равно облупилась от солёной влаги, обнажив благородную ржавчину. Его решётка более частая — защита от летящего в шторм троса или чьей-то телогрейки. Он закалён качкой и вибрацией всего судна.
Его характер и работа: Он не ревёт, как заводские, и не жужжит, как домашние. Он воет. Воет низкой, тоскливой, металлической нотой, которая сливается со скрипом корпуса и гулом двигателя. Его вой — песня одиночества и тяжёлой работы.
Он борется с Туманной Духотой Трюма — спёртым воздухом, насыщенным запахом старого железа, мазута и далёких стран.
Он разгоняет Жар Паровой Бани, что стоит в машинном отделении.
Он выдувает из кубрика Тяжёлые Сны матросов, настоянные на усталости.
Он знает, что такое шторм и полный штиль. В шторм его вой превращается в яростный визг, смешиваясь с воем ветра в вентиляционных трубах-шахтах. В штиль его ровное, настойчивое гудение — единственное напоминание о движении воздуха в раскалённом, неподвижном мире.
Дымоед помнит, как провожали Штилеборца в плавание.
– Возвращайся с историями! – жужжал он.
– Фу-у… Постою за вас всех на волнах, – ответил тогда Штилеборец.
И он стоит. Он — лёгкие стального кита. Он не видит солнечного света, но чувствует солёный вкус воздуха, который гонит. Он знает, что где-то далеко, в уютном доме, его брат Дымоед воюет с печным дымом, а он, Штилеборец, воюет с морской духотой. И в этой войне они — братья, каждый на своём посту.
Иногда, в особенно тихую вахту, он передаёт через попутный ветер (или через общую электросеть мира) свой тоскливый вой. И Дымоеду в его тихом чулане кажется, что он слышит далёкий, знакомый звук — песню брата, несущую запах моря и свободы.
1. Бриз-Маринович (или просто Бриз)
Почему: «Бриз» — это морской ветерок, но на корабле он превращается в сурового работягу. «Маринович» (от «марина» — морской). Капитан говаривал: «Бриз-Маринович, продуй трюм!» Или ласково: «Старина Бриз».
2. Шквалтурбин (или просто Шквал)
Почему: Он создаёт не просто поток, а шквал в узких коридорах корабля. «Турбин» отсылает к его мощи и судовой родне (турбинам).
3. Ветродул Морской (Ветродул)
Почему: Прямое, честное и крепкое имя, как морской узел. Он — дующий ветер, но не с неба, а из железа. Просто, ясно и без романтики.
4. Палубник (или Трюмник)
Почему: По месту службы. Он либо работает на палубе (вентилируя надстройки), либо в трюме, борясь с запахами топлива, рыбы или груза.
5. Штилеборец
Почему: Самый поэтичный. В море самый страшный враг для экипажа в замкнутом пространстве — не шторм, а штиль. Духота, застой. Штилеборец — это тот, кто сражается с этим застоем, принося живительный воздух в каюты и отсеки даже в полный штиль. Он — воин против удушья.
Продолжаем сагу:
Это не просто родственник. Это двоюродный брат Дымоеда, ушедший в море на заработки. Его зовут Штилеборец. Он служит на огромном ржавом сухогрузе «Капитан Немо (второй)».
Его облик: Он прикручен болтами к переборке в машинном отделении или в коридоре. Его корпус покрыт стойкой морской краской, которая всё равно облупилась от солёной влаги, обнажив благородную ржавчину. Его решётка более частая — защита от летящего в шторм троса или чьей-то телогрейки. Он закалён качкой и вибрацией всего судна.
Его характер и работа: Он не ревёт, как заводские, и не жужжит, как домашние. Он воет. Воет низкой, тоскливой, металлической нотой, которая сливается со скрипом корпуса и гулом двигателя. Его вой — песня одиночества и тяжёлой работы.
Он борется с Туманной Духотой Трюма — спёртым воздухом, насыщенным запахом старого железа, мазута и далёких стран.
Он разгоняет Жар Паровой Бани, что стоит в машинном отделении.
Он выдувает из кубрика Тяжёлые Сны матросов, настоянные на усталости.
Он знает, что такое шторм и полный штиль. В шторм его вой превращается в яростный визг, смешиваясь с воем ветра в вентиляционных трубах-шахтах. В штиль его ровное, настойчивое гудение — единственное напоминание о движении воздуха в раскалённом, неподвижном мире.
Дымоед помнит, как провожали Штилеборца в плавание.
– Возвращайся с историями! – жужжал он.
– Фу-у… Постою за вас всех на волнах, – ответил тогда Штилеборец.
И он стоит. Он — лёгкие стального кита. Он не видит солнечного света, но чувствует солёный вкус воздуха, который гонит. Он знает, что где-то далеко, в уютном доме, его брат Дымоед воюет с печным дымом, а он, Штилеборец, воюет с морской духотой. И в этой войне они — братья, каждый на своём посту.
Иногда, в особенно тихую вахту, он передаёт через попутный ветер (или через общую электросеть мира) свой тоскливый вой. И Дымоеду в его тихом чулане кажется, что он слышит далёкий, знакомый звук — песню брата, несущую запах моря и свободы.
Сказка о Штилеборце
Сказка о Штилеборце, Лёгких Стального Кита
В мире, где у домов есть тёплые печи и уютные подушки, есть и другой мир — мир солёных брызг, бескрайнего горизонта и стальных палуб. И там, в чреве огромного сухогруза «Проныра», что бороздит моря от полярных льдов до тропиков, жил и нёс свою вахту Штилеборец.
Он был двоюродным братом Вентилятора-Дымоеда. Но если Дымоед знал запах пирогов и пыльных чуланов, то Штилеборец дышал воздухом приключений и тяжкого труда. Он был привинчен к переборке в длинном, слабо освещённом коридоре, что вёл от машинного отделения к каютам матросов. Его корпус был груб и практичен, покрыт слоями стойкой краски, которую годы и соль всё равно отгрызли, обнажив старую, благородную ржавчину.
Он не жужжал. Он выл. Его песня была низкой, завывающей, тоскливой — точь-в-точь как ветер в корабельных вентиляционных шахтах. Этот вой сливался со скрипом корпуса, гулом дизелей и вечным стуком металла о металл. Это была музыка одиночества и невероятной силы.
Его работа была незаметна, но жизненно важна. Он был лёгкими корабля. Пока мощные машины толкали «Проныру» вперёд, Штилеборец боролся с врагами, невидимыми глазу, но смертельно опасными для экипажа.
Главным его врагом была Морская Духота. Она рождалась в глубинах трюмов, где от тропического груза — мешков с кофе или ящиков со специями — поднимались густые, пряные испарения. Она накапливалась в кубриках, пропитываясь потом и снами уставших матросов. Она была тяжёлой, сладковато-спёртой и высасывала силы. Штилеборец сражался с ней своим воющим дыханием, гоняя её по стальным трубам за борт, на волю.
Но самым коварным противником был Великий Штиль. Когда море замирало, превращаясь в зеркало из расплавленного свинца, а солнце висело в небе медным гонгом, на корабль опускалось самое страшное — полная, оглушающая неподвижность. Воздух переставал двигаться. Жара становилась осязаемой. Даже мысли плавились. В это время Штилеборец становился последним источником жизни. Его настойчивый, монотонный вой и струя чуть менее горячего воздуха были тем, что не давало людям в железной коробке задохнуться. Он боролся не с чем-то, а с ничем. С отсутствием ветра. С пустотой. За что и получил своё гордое имя — Штилеборец.
Однажды случилась беда страшнее шторма. В машинном отделении из щели в трубопроводе выполз невидимый, коварный дух — Угарная Тоска. Это был не просто газ. Это была апатия в молекулярном виде. Попадая в лёгкие, он не убивал сразу, а вымывал из людей желание что-либо делать: стоять на вахте, крутить штурвал, проверять приборы. На корабле начали забывать маршрут, матросы смотрели в пустоту, а капитан сидел в кресле, безучастно глядя на карту. «Проныра» медленно дрейфовал, превращаясь в беспомощную железную скорлупу.
Вентиляторы машинного отделения ревели, но лишь разгоняли Угарную Тоску по отсекам. Казалось, конец неизбежен.
И тогда Штилеборец, в своём коридоре, почувствовал знакомый, горьковатый привкус в проходящем через него воздухе. Он вспомнил истории Дымоеда о борьбе с Печным Драконом. «Я не могу создать ураган, как дядя Вентавр, — подумал он (если вентиляторы могут думать). — Но я могу создать ритм. Ритм, который разобьёт тоску».
Он изменил свою работу. Вместо ровного завывания он начал подавать воздух короткими, мощными, пульсирующими толчками: «ВЖУУУХ! ……… ВЖУУУХ! ……… ВЖУУУХ!». Это было похоже на удары гигантского сердца, на настойчивые сигналы азбуки Морзе. Этот резкий, прерывистый ритм начал дробить однородную, вязкую Угарную Тоску. Он нарушил её спокойное, ядовитое распространение. С каждым толчком к матросам возвращалась капля воли, к капитану — обрывок памяти о курсе.
Люди начали кашлять, морщиться, приходить в себя. Этого короткого промежутка хватило, чтобы механики нашли и перекрыли течь. А Штилеборец, уже на износе своих подшипников, продолжал бить свой барабанный бой, пока последние клочья Тоски не были вышвырнуты за борт.
С тех пор его уважали на корабле не просто как механизм, а как члена экипажа. Старый боцман, проходя мимо, иногда похлопывал его по корпусу: «Держись, Штилеборец. Ты у нас главный по сквознякам». А в особенно тихую ночную вахту, когда море было спокойно, его вой звучал уже не тоскливо, а задумчиво и мудро — как песня о том, что даже в самой глухой, безветренной тьме есть тот, кто будет бороться за глоток свежего воздуха.
И далеко-далеко, в своём доме, Дымоед, глядя на звёзды в окошке, иногда чувствовал в лёгкой вибрации проводов знакомый, далёкий ритм. И он тихо жужжал в ответ, зная, что его брат, Штилеборец, там, на краю света, несёт свою вахту — воюет со штилями и тоской, даря жизнь стальному киту и его смелому экипажу.
Он был двоюродным братом Вентилятора-Дымоеда. Но если Дымоед знал запах пирогов и пыльных чуланов, то Штилеборец дышал воздухом приключений и тяжкого труда. Он был привинчен к переборке в длинном, слабо освещённом коридоре, что вёл от машинного отделения к каютам матросов. Его корпус был груб и практичен, покрыт слоями стойкой краски, которую годы и соль всё равно отгрызли, обнажив старую, благородную ржавчину.
Он не жужжал. Он выл. Его песня была низкой, завывающей, тоскливой — точь-в-точь как ветер в корабельных вентиляционных шахтах. Этот вой сливался со скрипом корпуса, гулом дизелей и вечным стуком металла о металл. Это была музыка одиночества и невероятной силы.
Его работа была незаметна, но жизненно важна. Он был лёгкими корабля. Пока мощные машины толкали «Проныру» вперёд, Штилеборец боролся с врагами, невидимыми глазу, но смертельно опасными для экипажа.
Главным его врагом была Морская Духота. Она рождалась в глубинах трюмов, где от тропического груза — мешков с кофе или ящиков со специями — поднимались густые, пряные испарения. Она накапливалась в кубриках, пропитываясь потом и снами уставших матросов. Она была тяжёлой, сладковато-спёртой и высасывала силы. Штилеборец сражался с ней своим воющим дыханием, гоняя её по стальным трубам за борт, на волю.
Но самым коварным противником был Великий Штиль. Когда море замирало, превращаясь в зеркало из расплавленного свинца, а солнце висело в небе медным гонгом, на корабль опускалось самое страшное — полная, оглушающая неподвижность. Воздух переставал двигаться. Жара становилась осязаемой. Даже мысли плавились. В это время Штилеборец становился последним источником жизни. Его настойчивый, монотонный вой и струя чуть менее горячего воздуха были тем, что не давало людям в железной коробке задохнуться. Он боролся не с чем-то, а с ничем. С отсутствием ветра. С пустотой. За что и получил своё гордое имя — Штилеборец.
Однажды случилась беда страшнее шторма. В машинном отделении из щели в трубопроводе выполз невидимый, коварный дух — Угарная Тоска. Это был не просто газ. Это была апатия в молекулярном виде. Попадая в лёгкие, он не убивал сразу, а вымывал из людей желание что-либо делать: стоять на вахте, крутить штурвал, проверять приборы. На корабле начали забывать маршрут, матросы смотрели в пустоту, а капитан сидел в кресле, безучастно глядя на карту. «Проныра» медленно дрейфовал, превращаясь в беспомощную железную скорлупу.
Вентиляторы машинного отделения ревели, но лишь разгоняли Угарную Тоску по отсекам. Казалось, конец неизбежен.
И тогда Штилеборец, в своём коридоре, почувствовал знакомый, горьковатый привкус в проходящем через него воздухе. Он вспомнил истории Дымоеда о борьбе с Печным Драконом. «Я не могу создать ураган, как дядя Вентавр, — подумал он (если вентиляторы могут думать). — Но я могу создать ритм. Ритм, который разобьёт тоску».
Он изменил свою работу. Вместо ровного завывания он начал подавать воздух короткими, мощными, пульсирующими толчками: «ВЖУУУХ! ……… ВЖУУУХ! ……… ВЖУУУХ!». Это было похоже на удары гигантского сердца, на настойчивые сигналы азбуки Морзе. Этот резкий, прерывистый ритм начал дробить однородную, вязкую Угарную Тоску. Он нарушил её спокойное, ядовитое распространение. С каждым толчком к матросам возвращалась капля воли, к капитану — обрывок памяти о курсе.
Люди начали кашлять, морщиться, приходить в себя. Этого короткого промежутка хватило, чтобы механики нашли и перекрыли течь. А Штилеборец, уже на износе своих подшипников, продолжал бить свой барабанный бой, пока последние клочья Тоски не были вышвырнуты за борт.
С тех пор его уважали на корабле не просто как механизм, а как члена экипажа. Старый боцман, проходя мимо, иногда похлопывал его по корпусу: «Держись, Штилеборец. Ты у нас главный по сквознякам». А в особенно тихую ночную вахту, когда море было спокойно, его вой звучал уже не тоскливо, а задумчиво и мудро — как песня о том, что даже в самой глухой, безветренной тьме есть тот, кто будет бороться за глоток свежего воздуха.
И далеко-далеко, в своём доме, Дымоед, глядя на звёзды в окошке, иногда чувствовал в лёгкой вибрации проводов знакомый, далёкий ритм. И он тихо жужжал в ответ, зная, что его брат, Штилеборец, там, на краю света, несёт свою вахту — воюет со штилями и тоской, даря жизнь стальному киту и его смелому экипажу.
